«Прославленные песни» казаков-некрасовцев Левокумского района Ставропольского края
Некрасовцы в разговорной традиции выделяют часть своего песенного богатства и называют такие вещи «прославленными» — иногда «свет-народ песнями», то есть теми, что «идут по людям» и становятся общеизвестными. Речь при этом почти всегда об необрядовой лирике, которая и без того составляет значимую часть репертуара; однако лишь немногочисленные образцы получают общинное признание как «прославленные».
Важно, что ярлык «прославленная» почти не применяют к круговому медленному хороводу и подвижному «крылу»: для них устойчиво держатся жанровые определения «корагодные» и «крыловые», даже если это любимые номера. Похожая ситуация и с лирикой, тесно связанной со свадебным циклом, но не являющейся по структуре собственно свадебной. Так, протяжная «Изошёл я тебя, а моя сторонушка», скрепляющая ход обряда, по убеждению носителей не звучит вне свадьбы. За границами «прославленных» остаются и вещи, приписанные конкретным исполнителям («песня бабки Симашачихи», «любимая Матрёнки-русянки»), и нарочито простые куплеты («Вы блины мои, блины», «Силен-силен комарьюшек», «Уж ты белая моя»), и популярные городские шлягеры вроде «Ой, вы, цыгане».
При этом к некоторым лирическим песням внутри общины сложилось особое, почти всеобщее расположение: их знают наизусть, легко вспоминают и уместно встраивают в повседневные ситуации. В воспоминаниях о турецком поселке Коджагёль подчёркивали, что пели при любой совместной работе — чесали шерсть, перебирали фасоль, вязали, шили; выбирали «что на ум придёт». На улицах, напротив, не «кричали» — пели либо в поле днём, либо на вечерних посиделках. «Прославленные» слышались на прополке кукурузы, «когда бобы убирали», на застольях и вечерках, а порой — даже на поминках, как «Взвейся, взвейся, голубочек».
В отличие от множества лирических текстов, «прославленные» почти не привязаны к одной-единственной бытовой ситуации: они органично переходят из необрядового контекста в обрядовый и обратно. Так, «Не летай, голубь, высоко» исполняют «всюду» — в компаниях, на беседах, в крыле, на свадьбах. «Зашаталася пошла, а моя бурлацкая» может прозвучать, когда идут сватать или сдавать каравай, и столь же часто — за работой или на посиделках. Баллада «Что под грушею было под зелёною» уместна «к свадьбых когда начал ложуть». «Сторона ли ты моя, сторонушка» нередко заводилась невестой вместо известного свадебного напева («У отца-то было…») и при этом легко переходила в быт: её пели по дороге к бахчам, ночью — парни. По теме она тяготеет к рекрутским мотивам, хотя проводы на службу у некрасовцев песнями не сопровождаются.
Есть и тонкие ограничения. «Зародилась красная девочка разбесчастна» на свадьбе любили, но её не считали «заказной»: начинать обряд с неё не принято. Если «счастья нету» — поёт сирота или грустная девушка, но не невеста. При этом красота и задушевность признаются без оговорок, и ещё в конце 1980-х удивлялись, что номер не записан: «она ж из прославленных, везде играем её». «Травушка-муравушка, зелёный лужок» сопровождает шествия к невесте и хождение по улицам вечером; в одном наблюдении молодёжь посёлка Новокумский шла поздно вечером именно с этой песней — живо, на резких вскриках, быстрым шагом. «Любила молодчика молоденького», «Соловейка-пташка», «Едет Ваня со гулянья» также описываются формулой: «на свадьбах и абы где».
Свадьба у казаков-некрасовцев — общественное пространство, где вкусы традиции становятся видимыми. Песня, которая не признаётся «свадьбенной», допускается в строгий обряд лишь при особых условиях — и это знак её силы и общего к ней чувства. Похожим образом «некрыловые» тексты временами переходят в хоровод-крыло: так изредка поют «Девочка крапивушку жала», «Едет Ваня со гулянья», крайне редко — «Не летай, голубь». Все понимают, что это исключение: на записи иной исполнитель сперва назовёт такую песню крыловой, но тут же будет поправлен товарищами.
Именно способность «прославленных» пересекать жанровые и ситуативные границы — их отличительный признак. Формальные рамки не исчезают: песня лишь временами переступает порог — сегодня её одобрят в обряде или в крыле, завтра она прозвучит в иной среде. Таких «приглашённых» к любому контексту песен немного.
Есть и поведенческая особенность исполнения: тексты сцепляются друг с другом, переходя с середины, не обязательно допевая до конца. На свадьбах один край стола мог подхватить одну вещь, другой — другую; «всю песню у нас не играют»: ухватили слово — и перекинулись на следующую. Среди множества именно «прославленные» приходят в голову первыми — «играешь, как надумаешь», «где захочешь, играют». Они образуют «цемент» репертуара, соединяя разрозненные фрагменты в каждый раз новую мозаику.
Обязательность этих песен видна и в обучении: старшие передавали их детям семи-десяти лет; раньше малыши разучивали с голоса простые песенки («Марусенька пшаниченку жала», «Вы блины мои, блины» и др.), затем брались за «Девочка крапивушку жала», «Взвейся, взвейся, голубочек», «Травушка-муравушка». С возрастом круг расширялся. Через «прославленные» ребёнок входил в репертуар: в них закодированы мелодико-ритмические стереотипы некрасовского фольклора; почти каждая «любимая» образует с другими компактные группы напевов со схожим рисунком.
Сами носители сходство напевов обычно не артикулируют. В полевых опытах, когда для сравнения предлагали пары «прославленная/непрославленная» с очевидной мелодической близостью, одни впервые замечали сходство («нам невдомёк»), другие стояли на своём: «у каждой песни свой голос». Тем не менее в системе просматриваются «гнезда» напевов, и роль узлов в них часто играют как раз «прославленные» — не исчерпывая многообразия, но поддерживая целостность традиции.
Это не значит, что в «прославленных» сосредоточен некий «эталон признаков», а прочие лишь их повторяют. На уровне мелодии песни одной группы равноправны и запоминаемы. Но в исполнительской практике они неравны по статусу: какая-то становится «центром притяжения» — на фоне других, даже мелодически близких, остающихся «непрославленными». Это и есть положение «первых среди равных».
Напевы «прославленных» разнообразны, трудно выделить черту, присущую только им и никому больше. И всё же именно через них распаковывается полный комплекс специфики некрасовской певческой школы: исполнители снова и снова раскрывают музыкальные богатства традиции.
Стойкое восприятие части песен как «самых любимых» может быть связано с избыточностью репертуара: «особых» всегда немного — значительно меньше всего корпуса необрядовой лирики. В 1980-е действительно «канонических» «прославленных» насчитывалось не больше дюжины — так считало большинство. Их невозможно описать маркерами «самые простые/сложные», «самые красивые» или «самые мелодичные». Притягательность, по-видимому, возникает на пересечении личных пристрастий: у каждого — свой круг фаворитов; там, где эти круги накладываются, возникает общее «прославление», цементирующее солидарность группы.
Состав «прославленных» подвижен: на него влияют поколенная смена, ситуации и воля конкретных личностей. Так, редкая прежде «Не летай, голубь, высоко», связанная с фигурой Т. В. Бабаёвой («песня бабки Танюшки»), стала общеизвестной во многом благодаря её активности. Во второй половине 1980-х получила хождение «Уж вы, горы мои, горы Майносские» — текст из традиции дунайцев-липован, живших возле озера Маньес (Майнос) рядом с группой некрасовцев. Песню выделили и популяризовали, и к середине 1990-х она вошла в число наиболее ценимых, особенно в Кумской Долине, хотя по происхождению вовсе не «некрасовская».
В итоге «прославленные» действуют как ориентиры и эталоны в изобилии необрядовой лирики: они организуют и систематизируют общее песенное богатство. Система при этом не жёсткая — она гибка, подвижна, тонко регулируется самой практикой исполнения. Показательно, что в живой традиции акцент падает именно на «прославление» отдельных песен: так формируется их центральное, а порою и ведущее место в исполнительском обиходе.