Похоронный обряд в традиции Средней Сухоны
В среднесухонской традиции сохраняется представление о необходимости заранее готовиться к смерти. Пожилые люди заблаговременно шили себе «смертную» одежду, распоряжались, где и как их предать земле, как именно поминать, какие обычаи соблюсти. Эти «наказы», «веления» считались бесспорными и подлежащими точному исполнению: полагали, что умершие родители, будучи удовлетворены, будут охранять дом и продолжать покровительствовать живым.
Показателен рассказ, записанный в д. Озёрки Нюксенского района. Перед кончиной женщина просила не хоронить её на кладбище, а похоронить на задворье, на месте бывшего гумна, где молотили хлеб. Родные сомневались, разрешат ли власти, ездили за разрешением в сельсовет, но в итоге исполнили волю покойной. Объяснение самой женщины было простым и очень характерным: «Буду дом охранять». Впоследствии вспоминали, что дом несколько раз чудом избегал пожара, что связывали с её «сторожевым» присутствием.
В предсмертные часы дети стремились получить родительское благословение — оно воспринималось как залог будущей удачи, здоровья и благополучия. Особенно опасной для семьи считалась смерть хозяина или хозяйки дома — «большой головы», как их называли. В таких случаях весь обрядовый комплекс исполняли с особой тщательностью, чтобы оградить дом и хозяйство от новых потерь.
В день смерти одного из членов семьи на сутный угол избы вывешивали полотенце. Оно оставалось там до сорокового дня. Считалось, что душа умершего в эти сорок дней приходит в дом, «ходит» по нему, «умывается» и «утирается» именно этим полотенцем.
Все действия с телом — омовение, облачение, перекладывание в гроб, вынос, опускание в могилу и прочее — поручали посторонним людям. Родственникам, прежде всего ради их собственной «охранности», запрещалось тесно контактировать с покойным.
Мыли умершего не сразу, а спустя какое-то время — обычно через два часа после смерти. Омовение совершали приглашённые опытные пожилые женщины. За труд их обязательно одаривали — отдавали какую-либо вещь покойного: платок, платье и т. п. Воду после омовения выливали особым образом — «наотмашь», с размаха, причём в определённые места: под сутный угол, во дворе, на перекрёстках дорог.
Мылу, которым мыли умершего, приписывали особые, лечебно-магические свойства. Его не выбрасывали, а берегли и использовали позднее для людей и животных. Им, например, умывали руки при болях, приговаривая: «Человек ушёл, у него ничего не болит, и у меня ничего не заболит»; умывались сами, чтобы успокоиться: «Он спокойно там лежит, так и у меня бы ничего не болело, я бы была спокойная». Этим же мылом натирали нательное бельё человека, который в доме вёл себя буйно или агрессивно, приговаривая, чтобы «руки на домашних не подымались». Для скота водой с этим мылом омывали ноги беспокойного животного, желая, чтобы оно стояло смирно, не лягалось и хорошо доилось.
После омовения покойного облачали в заранее приготовленный наряд. Затем над ним произносили традиционный причет: «Тебя бело-то вымыли да красиво нарядили». Одежду, в которой человек умер, считали опасной: её либо сжигали, либо закапывали. Но нижнюю рубашку — женскую исподку или мужское нательное бельё — оставляли в доме в качестве оберега. Её подвязывали под матицу, под перевод, под крышу, произнося заговор: чтобы дом и кровля были крепки, «не тряслись» и стояли века.
Определив «смертный наряд», покойному устраивали место в доме. Традиционно его клали на боковую лавку вдоль половиц, головой к сутному углу; позднее стали укладывать на стол. Лавку или стол устилали сеном или ватным одеялом, чтобы покойный лежал «мягко», сверху накрывали белым полотном, оторванным вручную, без ножниц. Положив подушку, тело также покрывали белой тканью.
Чтобы тело дольше сохранялось, под стол или лавку ставили таз с холодной водой, в которую добавляли марганцовку. К ушам покойного клали сырые яйца; затем эти яйца бросали в могильную яму при захоронении.
Как только умершего укладывали на место, родственницы начинали причитать. Часто одновременно звучало несколько голосов — каждая женщина «говорила своё горе» на свой мотив. Отмечали, что после такого «выговаривания» становилось легче, что подчёркивает психотерапевтическую роль причитаний.
Умение «правильно» причитать ценилось особенно высоко. Считалось, что плакать надо «умючи», «складно», поэтому на похороны могли специально приглашать опытных причитальщиц, пользовавшихся уважением односельчан. Они подсказывали, как вести причет, побуждали близких включиться в обряд: начинали сами, затем передавали слово родственникам. В то же время бытовало мнение, что причитать должны прежде всего свои, родные, а не посторонние. Причитая, женщины садились возле покойного, склонялись к его изголовью и обращались к нему по степени родства: «родимой батюшко», «родимая мамушка», «милая ладушка» (к мужу), «сердечное дитятко», «родимая сестрица», «родимой брателко», «желанный зетюшко», «любимая крестница», «племенница». Нередко обращались и по имени. Через эти обращения, обращённые и к умершему, и к живым, проявлялась коммуникативная функция причитаний: в них «договаривали» всё, что не успели сказать при жизни.
Обычно покойный оставался в доме три дня, но этот срок могли увеличить, ожидая приезда далёких родственников. Всё это время дом умершего становился центром семейно-родового и общинного общения: к нему приходили родня и односельчане. Звучание причитаний практически не смолкало — они звучали и в избе, и при входе, и на улице. Приходящие знакомые тоже считали своим долгом попричитать, но предварительно спрашивали разрешения у семьи. Обращения подбирали в соответствии с отношениями: «ты любая подруженька», «ближняя суседушка» и т. п. Причитальщицы сознательно старались «расклевить» присутствующих, вызвать общий плач. Считалось, что «слёзы передаются», и коллективный рыдающий хор — признак правильно проведённого обряда.
Параллельно, спустя какое-то время после смерти, приступали к изготовлению гроба — домовища. Стружки, остававшиеся от работы, не оставляли просто так: их сжигали, складывали на дно гроба или отпускали вниз по реке в берестяном сосуде (бураке). Зимой этот бурак со стружками оставляли на середине замёрзшей реки.
Внесение гроба в дом и перекладывание покойного в него открывало важнейший блок похоронного дня. Этот момент сопровождался особым причетом с обращением к мастерам-плотникам («столяры, вы, плотнички») и к самому умершему: «Тебе построен домичек».
Перекладывали покойного в гроб вместе с подстилкой. В гроб обязательно клали вещи, которые пригодятся умершему «там»: чистое бельё, платок, носовой платок, расчёску или гребень, кудель, для курящих — сигареты со спичками. В качестве охранительных средств в гроб помещали овечью шерсть и кусочек хлеба с солью под правый локоть с заговором о том, чтобы покойный не причинял ущерба дому и хозяйству. В ноги клали небольшой камешек; перед выносом его вынимали и оставляли в доме — впоследствии камешек прятали под фундамент или в сутный угол со словами-оберегом. В гроб клали иконы: мужчине — образ Николая Чудотворца, женщине — Богородицы. Перед опусканием в могилу иконы обязательно вынимали: «Бога хоронить нельзя».
Здесь же, у гроба, ставили тарелку с угощением для покойного — хлеб, яйца, конфеты. Приходящие приносили ему хлеб, яйца, деньги. Старожилы вспоминали, что прежде деньги в гроб вообще не клали — этот элемент считается относительно поздним.
Всех, кто приходил проститься, угощали: подавали выпечку (прежде всего шаньги) и спиртное для поминания.
К обеду начинались приготовления к выносу гроба. Чаще всего отправлялись на кладбище около двух часов дня.
Прощаясь в избе, покойного старались не тревожить и не брать за руку — боялись, что «уведёт» за собой. Обычно прикасались к его лбу рукой или целовали в лоб.
Перед выносом проводили обряд окуривания (подкурывания). Для этого приглашали знающих старушек. Они брали кринку или горшочек, клали туда горячие угольки, церковную свечу, сухой верес, ладан; иногда добавляли сено, бересту, мох. В некоторых местностях использовали так называемую богородскую траву. С кринкой трижды обходили гроб кругом; если обойти было сложно, сосуд передавали по кругу, иногда выстраивая «крест»: кринку передавали напротив стоящему. При окуривании читали молитву «Святы Боже, Святы Крепки, Святы Бессмертны, помилуй нас», иногда дополняя её приговорами с пожеланиями «вечной памяти» и просьбой душе пойти в рай и никому не мешать. По завершении обряда кринку разбивали и выбрасывали во двор или к дворовому углу. Гроб могли также окропить святой водой.
После окуривания в доме поднимался новый, особенно напряжённый всплеск причитаний.
Вынос гроба — один из главных кульминационных моментов, завершавший пребывание умершего в родном доме. Гроб выносили обычно через дверь, но следили, чтобы он не задел косяки — считалось дурной приметой, могущей повлечь новые смерти. Если дверной проём был тесен, гроб выносили через окно или через хозяйственные помещения. Вынос сопровождался причитаниями, в которых покойного провожали из «терема» на «святое буёво» — кладбище, описывали дальней дорогу, нелюбую, тяжёлую, по которой ему предстоит идти.
В этот момент совершались и особые защитные действия. На место, где стоял гроб, тут же садились — чтобы не бояться покойника в дальнейшем. На стол или лавку клали буханку хлеба, потом её скармливали скотине, чтобы у животных не было «урону». Туда же помещали камешек, вынутый из гроба, с приговорами, чтобы дом «не трясся» и хозяйство было крепким. Под правый локоть покойного во время выноса ещё раз подкладывали хлеб с солью с повторением охранительных слов: всё, что ушло с ним, — его, а то, что осталось в доме, — принадлежит живым.
Вынос сопровождался особо эмоциональными причитаниями, иногда сразу нескольких женщин. В текстах плача разрабатывался образ последнего пути-дороженьки, далёкого, невозвратного, «несчастливого», «слезливого».
В кульминационные моменты похорон (прежде всего при выносе и прощании) широко использовали особую форму ритуального поведения — так называемое хлопанье, хлестание. Люди падали навзничь «в ростяжку» вдоль половиц, ударяясь о лавку или стол, на котором стоял гроб, затем о пол и порог. Хлопались не только причитальщицы, но и все близкие родственники покойного — опять-таки, чтобы не бояться умершего. После этого стол шумно опрокидывали вверх ногами и обливаливали водой. Когда гроб выносили и дверь дома плотно закрывали, оставшаяся внутри женщина ещё раз «хлопалась» с причетом, а затем чертила на полу круг и крест, оберегая тем самым дом от новых потерь. Когда похоронная процессия удалялась, стол ставили на место — это делали те, кто оставался прибираться.
Для дороги на кладбище гроб клали на телегу или на машину. При переносе на транспорт и при установке гроба тоже хлопались и разбивали посуду — обычно тарелку.
Сохранился и обычай «засевать дорогу» при выносе. Для этого брали блюдо с пророщенной пшеницей и по пути на кладбище, по дороге, по гробу и людям бросали зерно. Объяснения разнились: для одних это было средство защитить живых от зла, для других — способ «закидать дорогу», чтобы покойник не мог вернуться. Вероятно, корни обычая — в аграрной символике, о чём говорят отдельные комментарии в д. Озерки.
В Востровском поселении при разбрасывании зерна произносили приговор: «Не с убылью, а с прибылью! Не с убылью, а с прибылью! Пойди, душа, в рай, никому не мешай!» — тем самым желая дому не потерь, а достатка.
В деревнях Нюксенского и Городищенского сельсоветов вместо зерна под ноги процессии бросали заранее приготовленные лапки ели или пихты, как бы «перегораживая» путь обратно. Дорога на кладбище проходила через всю деревню. Встречные при виде похоронного поезда уступали дорогу. Назад, с кладбища, старались возвращаться другой дорогой, чтобы покойный «не нашёл тропы».
Все предсмертные наказы покойного — особенно касающиеся проводов — выполнялись неукоснительно. Если человек просил нести гроб до определённого места на руках, так и делали. Если наказывал проводить его с гармошкой, вызвать гармониста и играть и даже петь во время выноса и пути на кладбище — так же следовали его воле. Такие просьбы зафиксированы в разных местностях: уфтюгской, городищенской, брусенской.
Близкие стремились всё время пути быть рядом с гробом: если ехали на машине — сидели у него, если везли на лошади — могли усаживаться прямо на крышку. Всю дорогу причитали, каждый — о своём. В причитаниях подробно раскрывали тему последнего пути, прощания с родным домом, с деревней, с полями, рекой. Дорогу называли дальней, крутой, невозвратной, нелюбой, слёзной и тоскливой.
Кладбище — буёво, святое буёво, широкое буёво — в народном представлении выступало как особое пространство пребывания умерших. Самоубийц туда не хоронили «рядом с людьми», их могилы устраивали у ограды, «в край», «в уголок» кладбища. Приближение к кладбищу тоже находило отражение в причитаниях: «Приехал ты, ладушка, на святое на буёво».
На кладбище с покойным прощались окончательно. Близкие снова причитали, окропляли гроб святой водой, остатки которой в баночке опускали в могилу. Перед опусканием гроба из него вынимали иконы — их забирали в дом, поскольку «Бога хоронить нельзя».
Гроб опускали на верёвках, в старину — на полотне. Этот момент — ещё один пик обрядового напряжения. В причитаниях вспоминали о вырытой «глубокой могилке», просили не опускать «в сырую землю», просили передать «целование великое» уже ушедшим родителям и предкам.
В могилу обязательно бросали деньги — «выкупали место» покойному. Туда же опускали всё, что так или иначе с ним соприкасалось: яйца, лежавшие у изголовья в доме, верёвочки или полоски полотна, которыми связывали руки и ноги, и т. п. Родственники бросали носовые платки, которыми вытирали слёзы на похоронах, приговаривая, что не платок бросают, а свои слёзы. Каждый присутствующий должен был кинуть горсть земли со словами о том, что живые всегда смогут прийти к умершему, а он к ним — нет. Землю с могилы иногда сыпали родственникам за ворот, чтобы облегчит им тоску, «успокоить».
После захоронения прямо на могиле расстилали скатерть, раскладывали еду и поминали — угощали всех присутствующих.
В уфтюгских деревнях перед уходом с кладбища близкие обходили могилу вокруг, «топтали» землю и трижды произносили: чтобы покойный к ним не приходил, а они сами могли приходить к нему.
Пока похоронная процессия находилась на кладбище, в доме готовили поминальные столы. Варили кашу, суп, другие блюда. Обязательной считалась пшеничная кутья.
После похорон в доме мыли пол особым, строго оговоренным образом: от дверей к сутному углу, не меняя воду. По завершении её выливали «наотмашь» на улице — опять же в качестве обережного действия.
Вернувшись с кладбища, все участники похорон обязательно умывались. Хозяин или хозяйка брали полено, которое подкладывали под гроб в доме и по дороге на кладбище, и обходили с ним всё своё хозяйство — дом, двор, баню, хлев. Поленом стучали по углам, приговаривая слова, утверждающие новый статус: «Я хозяйка в доме!» или: «Я теперь хозяин, а не ты». В других местах говорили: «Нет и не будет никуда!» или: «Страсть моя, не боюсь я тебя, а ты бойся меня!» — прогоняя страх и «тень» покойного. Этот обход закреплял переход власти в доме к живым, защищал семью и хозяйство.
После обхода полено бросали у печи со словами: «Не дрова бросаю — страсть убиваю!» Остальные тоже старались не входить в дом с пустыми руками — каждый вносил по полену и складывал у печи. Новая хозяйка, если умерла свекровь, растапливала печь с приговором, что теперь «над» покойной, а не под её властью.
Громкий шум в избе после похорон считался сильной защитой, поэтому дрова у печки кидали с грохотом, а по воспоминаниям стариков, иногда даже стреляли в доме, чтобы «ребята жили», то есть чтобы дом не пустел.
Похоронный день завершался общим поминальным застольем в доме, где утвердился новый хозяин или хозяйка. Для покойного на божницу ставили еду и стопку вина или пива и оставляли до сорокового дня. В некоторых деревнях (например, Кокшенской) после похорон в сутном углу ставили соломенное чучело в одежде покойного — оно также стояло до сорокового дня.
Поминальные обряды в традиции Средней Сухоны совершают на второй или третий день, на девятый, сороковой, в годовщину смерти, а также в церковно установленные дни поминовения: в родительские субботы (Покровскую, Дмитриевскую, Троицкую), на Радоницу, в престольные праздники.
Центральным жанром в похоронном комплексе являются причитания. Они сопровождают все важнейшие моменты обряда и выполняют сразу несколько функций: ритуально-магическую, коммуникативную, апотропеическую (обережную), психотерапевтическую и др. Звучание причитаний охватывает всё жизненное пространство, связанное с умершим: избу в дни пребывания тела, улицу и двор, дорогу на кладбище и само «святое буёво».
Важной оказывается обрядово-регулятивная роль причитаний: они как бы «размечают» все ключевые точки похоронного действия, подробно их описывают и тем самым помогают общине прожить этот переход.
Народная терминология выделяет несколько форм плача. Говорят о причитании и рёве, встречаются глаголы «выть», «мурявкать». Мелодию причитаний называют «мотивом» или «голосом» — «покойничным голосом», «голосом слезливой», жалобным, «не баской» (то есть высоким).
Особое впечатление производит одновременное причитание двух и более женщин в кульминационные моменты обряда. Слушатели сравнивают этот звук «с волчьим воем, собачьим лаем», говорят, что от него «кожу обдирает», «неудобно смотреть», настолько силён эмоциональный заряд.
Эмоциональное состояние исполнителей отражается и в структуре самого текста: в начальных возгласах, паузах, обрывах слов, протяжённых фразах, зависящих от дыхания. Важнейшая структурно-семантическая деталь — начальный возглас. В среднесухонских причитаниях он может быть односложным («Ой!»), двусложным («Ой, да!», «Да ой!») или более протяжённым («Охти, мнёценки!», «Ой, тошнёшенько»). Возглас «Ой, тошнёшенько» сами исполнительницы связывают с тоской: мать, хоронившая сына, не может чувствовать веселья, её состояние — «тошнота сердечная», и именно это слово звучит в причете.
Динамика и тембр похоронных плачей подчинены строгим представлениям о том, «как надо причитать»: громко, «во всю голову», «чтоб сколько силы есть», «шибко протяжно», жалобно. Высокая тесситура, обертоновые призвуки, особый «обрядовый» тембр создавали эффект зовущего, пересекающего границу миров голоса — обращённого к умершим предкам, к «родителям цесным», в надежде на их помощь и защиту.
Помимо собственно причитаний, в похоронном цикле бытуют и другие жанры фольклора. Особое место занимают частушки и песни под гармонь. Их исполнение связано, как правило, с предсмертными наказами: если человек при жизни любил гармошку, просил проводить его с музыкой, — родные считали своим долгом выполнить его волю. Об этом рассказывают и в уфтюгской, и в брусенской, и в городищенской местностях. Эти наказы формулировали прямо: «Я умру — провожайте с гармонью», «Не причитайте обо мне, а лучше песенку спойте».
Гармонистов усаживали около гроба: они играли, когда гроб поднимали со стола, когда выносили из дома, когда везли деревней, и даже на самом кладбище. В воспоминаниях жителей деревень есть случаи, когда сына, провожавшего когда-то отца с гармошкой, самого потом хоронят уже «с гармонью до самого кладбища». Для гармонистов подобные проводы становились почти обязательными.
Под гармонь могли звучать и частушки, специально «под похороны». В д. Кокшенской, например, помнят строки: «Задушевныё товарочки не стало у меня…», «По середнему посаду понесли сосновой гроб…». Музыка и причитания в этих ситуациях существовали одновременно: одни пели, другие рыдали, третьи причитали, и всё это складывалось в единый, «гулкий» похоронный звук.
Стойкость воззрений на должные отношения живых с миром мёртвых, строгость в исполнении наказов и обрядовых норм помогают похоронному комплексу Средней Сухоны сохраняться и сегодня. Фольклорные жанры, вовлечённые в этот комплекс — причитания, приговоры, молитвы, песни, частушки, — благодаря их глубокой функциональной значимости по-прежнему можно зафиксировать в локальных традициях среднего течения Сухоны.