Песенное наследие смоленской певицы Ольги Владимировны Трушиной

   Ольга Владимировна Трушина (26 июня 1919 — 10 июня 2006) — одна из ярчайших носительниц песенной традиции Смоленского Поднепровья, региона в верховьях Днепра. Именно здесь особенно долго жила память о древнем дохристианском календаре восточных славян: святках, масленице, волочебных, майских, купальских и других обрядах, сопровождавшихся песнями. Архаические представления проступают и в местных свадебных и похоронных обычаях, отражаясь в фольклоре. До наших дней здесь удивительно стойко сохраняется традиционная протяжная лирика, хороводно-плясовые напевы и частушки.

   22 июля 1981 года фольклористы Института русской литературы (Пушкинский Дом) С. В. Фролов и А. Н. Розов, продолжая свою работу в Смоленской области, приехали в село Нетризово Кардымовского района. Там они и познакомились с Ольгой Владимировной.

   Она жила в небольшом казённом домике на две семьи. Узкая прихожая, крохотная кухня и единственная комнатка примерно двенадцати квадратных метров. Обстановка — самая скромная: две железные кровати, тумбочка, маленький шкаф, стол, несколько стульев и табуреток. В красном углу под иконами — телевизор. В комнате идеально чисто, на полу — домотканые половики. На столе, кроватях и тумбочке разложены аккуратные салфетки, явно сделанные руками хозяйки, а не купленные в магазине. На светлых голубых обоях — под стеклом фотографии родных и близких, как водилось в русских деревнях.

   Два окна с двойными зимними рамами, которые не снимают даже в жару; из них виден маленький, но ухоженный палисадник с несколькими грядками. Хозяйка, сидевшая напротив, очень гармонировала со своим жилищем: невысокая, скромно, но опрятно одетая немолодая женщина с открытым, почти не тронутым морщинами лицом, с глубоко посаженными живыми глазами и натруженными руками, привыкшими к любой работе. Самый узнаваемый тип «русской бабы», за плечами которой — тяжёлая жизнь.

   Сначала завязался лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор — без этого человеку трудно сразу раскрыться и запеть перед незнакомцами. Постепенно между собирателями и певицей установилось полное доверие. На просьбу спеть любимую песню Ольга Владимировна ненадолго задумалась, посерьёзнела, крепко сцепила руки на коленях, закрыла глаза и негромким, но сильным и необычайно красивым голосом запела:

   Ты, ох, талан, ты мой талан,
   Ох, талан да доля, ох, доля горькая.

   И если б знала свой талан,
   Ох, да если ве… ох, если б ведала,

   И век бы в девушках, млада,
   Ох, да я б про… ох, я б просидела.

   Эту песню фольклористы слышали не раз и в хоровом, и в сольном исполнении, но именно у Трушиной она зазвучала по-особому: казалось, перед ними сидит человек, который только что её сложил и вложил в каждую строку свою личную боль.

   После этого Ольга Владимировна спела ещё несколько таких же проникновенных лирических песен, немного устала и перешла к рассказу о себе.

   «Родилась я в 1919 году, — начала она, — в деревне Семехино, недалеко отсюда. Сейчас этой деревни уже нет. Тогда шла гражданская война, и с неё я в полтора года осталась без отца. Жили мы с матерью вдвоём, а потом, позже, нас стало трое: родился у матери сын. Жили очень бедно, бывало — в доме есть нечего.

   Когда мне лет семь исполнилось, забрала меня к себе мамкина мать, бабушка Проска. У них было четыре коровы, их надо было пасти. Баба меня, бывало, гукает: “Погоним, Ольга, коров пастивать на росу!” Все тогда на росу выгоняли, рано. Не очень-то мне этого хотелось — сама ещё ребёнок. Пригоним коров, а бабушка наказывает: “Ольга, туда коров не пускай — там чужое. И сюда не заганяй. Пастывай кругом и пой песни”. А какие я тогда песни умела? Ничего не знала — хожу вокруг и что есть силы ору: ля-ля-ля. Какие могут быть песни в семь лет?..

   Потом баба придёт, сядет рядом со мной: “Ну вот, внученька, теперь я тебя песне научу”. Я хоть и маленькая была, а песни схватывала быстро. Бабушка моя пела замечательно. От матери у меня в памяти песен не осталось, а вот бабушкины — всё, что с детства запомнила, со мной и живёт. Все её песни были грустные. Вот эту она меня учила, тяжёлая песня: “Ой, беда ль моя бедушка, горюшко моё большое”, или “Надоело мне горе, надокучило”, или “Кто поверит моему горю, тот потужит обо мне”. И так, знаете, вышло, что эти песни очень к моей жизни пришлись. Жизнь-то у меня не удалась…»

   Ольга Владимировна ненадолго умолкла, тяжело вздохнула и продолжила:

   «Училась я в начальной школе: три класса закончила полностью, а четвёртый не доучила, хоть и училась хорошо — любила я школу.

   Деревня у нас большая была — домов много, молодёжи полно. Работать я рано начала, трудились тогда много, но всё равно жили как-то веселее, чем сейчас. Как святки — нанимаем музыкантов. Клуба не было, поэтому по вечерам ходили по очереди в разные избы. Если гармонист из соседней деревни занят, наши ребята играли на балалайке. Святки ведь как положено — две недели, и каждый день вечеринки.

   Соберёмся — мне и говорят: “Ольга, зачинай!” Я всегда зачинала песню, а подружки подводили. Когда замуж вышла (мне ещё и восемнадцати не было, это был 1937 год), всё равно продолжала ходить на танцы, в игры. Хоть я и “дробна” была, маленькая, да в веселье всегда первая. Все говаривали: “Пока Ольга не станцует ‘Сербияночку’ или ‘Казачка’, с вечеринки не разойдёмся!”

   С мужем, Василием, мы ещё со школьных лет дружили. Парень хороший был, в семье их восемь детей. Потом мы перебрались в Смоленск. Вася устроился на железную дорогу, а я пошла санитаркой в психбольницу и проработала там три с половиной года — до войны.

   Когда началась война, я эвакуироваться не стала — уехала в свою деревню, готовилась стать матерью. 18 июля Вася с несколькими людьми поехал по делам в сторону Смоленска. Возле железнодорожного переезда у посёлка Колодня увидели раненого бойца. Тот буквально умолял: “Ребяты, спасите меня!” Немцев здесь ещё не было, но десанты уже высаживались, вокруг стрельба. Вася попросил приятеля развернуть коня, сам подбежал к раненому, присел к нему, и тут из-за стрелочной будки прошла автоматная очередь. Пали оба. Похоронили Васю на местном кладбище.

   Скоро у меня родился сын, но он прожил всего три с половиной года и умер в самую страду, в сенокос. Похоронила его рядом с отцом, на том же кладбище.

   Когда война закончилась, в 1947 году, я взяла к себе одинокого мужчину из соседней деревни. Человек он был добрый, но счастья мне не прибавилось: года не прошло — умер после операции. Остался грудной сын, медленно приходил в себя, весь 1948 год тяжело болел, но всё-таки выжил.

   Мы жили втроём с матерью. Старый дом у нас разваливался, мать болела. Я продала корову, купила другой дом в соседней деревне. Сама коров доила, работала хорошо: мне и телевизор в премию дали, и грамот много. Лет одиннадцать назад похоронила мать, хотела справить ей поминки на второй год — тут моя хата сгорела.

   Жили мы с тёткой, и вдруг — в сенях уже всё полыхает. Я так растерялась, что ничего не схватила, только старую сумку сняла со стены, сама не знаю почему.

   Потом сделала глупость: купила развалившийся дом километрах в восьми. Прожили мы с тёткой там больше восьми лет. Изба гнилая, крыша течёт, магазина нет, до станции одиннадцать километров. Всё плохо: сын в Смоленске живёт тяжело, тётка умерла, брат от пьянства сгорел. Вот я всё и бросила, переехала сюда. Восьмой год как на пенсии. Пенсия — чуть больше пятидесяти рублей. Ну ничего, тут и воду на водокачке качаю, и за “шефами” иногда прибираю. Живу здесь на людях, не то что в Ломейкове. Дом прямо у дороги, люди весь день туда-сюда: на работу, с работы, в магазин. Здесь повеселее».

   Ольга Владимировна умолкла. Как рассказчица она оказалась не менее одарённой, чем как певица. Договорились встретиться на следующий день в классе местной школы, чтобы продолжить записи.

   Утром она пришла туда со своей маленькой собачкой. Села на стул, взяла Бимку на руки и неожиданно спросила:
— Как вам петь: вполголоса или в полный?
— В полный, конечно, — ответили ей.

   Ольга Владимировна глубоко вздохнула и запела таким мощным, по-настоящему концертным голосом, что собиратели едва не оглохли — сидели слишком близко, а стрелка на магнитофоне мгновенно ушла в красную зону. Пришлось прервать запись, отодвинуть аппаратуру почти в конец просторного класса. Через несколько минут певица вновь запела:

   Не шатайся, да ты не валяйся
   Да в полюшке трав… в поле травка.

   Не горюй-ка, да ты не печалься
   По молодцу да… красная девка.

   В этот день Ольга Владимировна пела очень много. Казалось, к ней пришло особое вдохновение, а к собирателям — радость открытия редкого таланта. Звучали не только печальные лирические песни, но и свадебные с озорными припевками, календарно-обрядовые, весёлые, плясовые. Когда же она уставала, её просили «для разгона» спеть частушки — их она знала неисчислимое количество. Её расспрашивали и о песнях, которые фольклористам уже приходилось записывать в других смоленских деревнях, — почти не нашлось напева, который был бы ей совершенно незнаком.

   Особенно близко к сердцу слушатели воспринимали поминальные стихи. В одних звучали христианские мотивы, в других — древние представления о смерти и загробном мире, а в третьих — балладные сюжеты. Ольгу Владимировну как лучшую исполнительницу часто приглашали в соседние сёла и деревни — петь на похоронах и поминках.

   Все лирические песни в её представлении чётко были связаны с временем года: «Раньше у нас всегда песни разбирали: летние — в сенокос, осенние — только по осени, зимние — одни в Филипповки, в пост перед Рождеством, другие — святковские — в святки, значит, после Рождества. А сейчас поют уже просто так, когда какую захочешь…»

   Пела Ольга Владимировна с врождённым артистизмом, практически не сбиваясь с напева. Лишь изредка она чуть забывала слова, смеялась: «Ой, постой, баба взбунтовалася! Выключи машину вашу!» — закрывала глаза, беззвучно шевелила губами и довольно быстро вспоминала нужную строку. Потом кивком или движением руки подавала знак, что готова продолжать. И в этом — как и в её поведении вообще — ощущались и серьёзное отношение к своему дару, и понимание значимости работы собирателей. Казалось невероятным, что человек с такой внутренней профессиональной культурой ни разу не выходил хотя бы на сцену деревенского клуба.

   Четыре следующих дня Ольга Владимировна добросовестно приходила на запись, оставляя дома хозяйство — кур, поросёнка, кошку, собаку. Уставали и перегревались магнитофоны, выматывались собиратели, а певица, казалось, не уставала вовсе: она была занята любимым и важным делом.

   Кроме песен, Трушина подробно рассказывала, как раньше играли свадьбы, как отмечали праздники. От неё удалось записать несколько сказок, которые она слышала в детстве от деда, Ивана Ивановича, и молитвы, которым он учил её читать перед иконами.

   Осенью того же года Ольгу Владимировну пригласили в Ленинград. Она выступила в фольклорном концерте в зале консерватории как единственная сольная певица. Скромно одетая, без малейшего внешнего волнения, она вышла на сцену и запела так же уверенно, как в школьном классе Нетризова. Её голос легко заполнил старинный зал с высокими потолками. В программе было заявлено шесть песен, но успех оказался таким, что пришлось исполнять ещё примерно столько же.

   Во время этого первого приезда в Ленинград Трушину записывали на студиях Фонограммархива Института русской литературы и Дома музыки, два часа без перерыва — на ленинградском радио. Через несколько месяцев, во второй приезд, она выступила на телевидении в программе «Живая песня»: не только спокойно пела перед камерами, но и остроумно отвечала на вопросы публики. К этому времени у неё уже появился специальный «концертный» наряд — сарафан с красивым фартуком, который затем ещё долго сопровождал её в поездках. В этом платье она выступала на пленуме Союза композиторов РСФСР во Владимире и Суздале, пела в Москве, Ленинграде, Смоленске, Витебске, Кардымове. Её записи звучали по Всесоюзному телевидению и радио. О. В. Трушина стала лауреатом I и II Всероссийских фестивалей народного творчества. В 1985 году фирма «Мелодия» выпустила двухдисковый альбом «Песни Смоленского Поднепровья», куда вошли 27 произведений её репертуара — лирические, свадебные, календарно-обрядовые песни и поминальные стихи.

   Односельчане поначалу тяжело воспринимали её частые поездки. Вернувшись после первой поездки, Трушина столкнулась с холодным приёмом соседок: «Это ж надо — дом бросила и поехала песни петь!» Постепенно отношение изменилось, когда она принесла и дала послушать пластинки со своими записями. Женщины пережили и то, что как-то в сельсовет пришла официальная командировка «артистке О. В. Трушиной» на съёмки фильма в Ивановской области. Речь шла о короткометражной картине «День прощения» — дипломной работе выпускника операторского факультета ВГИКа. В ней Ольга Владимировна снималась вместе с известным актёром В. П. Замансским и, по отзывам, благодаря своей естественности «переиграла» его. Сюжет был предельно прост: в деревню возвращается немолодой человек, когда-то здесь родившийся; его дом забит, и он заходит в первый попавшийся. Между ним и хозяйкой завязывается разговор. Заманский читал текст по сценарию, а Трушина во многом импровизировала.

   Власти Смоленской области и Кардымовского района высоко оценили её талант. Семидесятилетие и семидесятипятилетие Ольги Владимировны отмечали торжественно, с цветами и подарками, с выступлениями хоров и танцевальных коллективов. Для неё эти праздники были по-настоящему важны. В одном из писем, рассказывая о своём 75-летнем юбилее, она писала, что день прошёл очень хорошо: в Нетризове, у клуба, собрались гости из Москвы, Смоленска, Кардымова. Районный отдел культуры преподнёс ей электрический тульский самовар с чайным сервизом и кухонную посуду; совхоз устроил бесплатный обед для всех присутствующих, отдел культуры организовал чаепитие. Москва подарила ковёр, Смоленск — большую корзину цветов и две почётные грамоты. Совхоз вручил салфетку, платок, полотенце. По словам Трушиной, всего перечислить она просто не в силах.

   Такие подробные рассказы о награждениях, успехе на фестивалях, приложенные к письмам журнальные и газетные вырезки с заметками о ней — это не проявление личного тщеславия, а свидетельство того, насколько дорого ей было внимание людей и признание её дара.

   Тяжело переживала Ольга Владимировна лишь одно — зависть некоторых односельчанок, которые долго не могли понять, за что ей такие почести и чем она лучше их. В том же письме о 75-летии она отмечала, что после праздника «на меня теперь не глядят и не разговаривают наши женщины нетризовские; из-за большой ревности сердятся, что меня так хорошо одарили; у некоторых глаза на лоб повылазили». Однако через пять лет она уже писала, что в деревне её уважают, зовут не просто Ольгой, а Ольгой Владимировной.

   Почти все её письма были ответами — сама первая она практически не писала, хотя переписка у неё была обширная. Для открытого и радушного человека важнее всего было живое общение, а не сам процесс написания писем. Ей писали народные исполнители, с которыми она встречалась на фестивалях и конкурсах, фольклористы из Москвы, Ленинграда—Петербурга, Саратова, Костромы, Оренбурга, Подольска и других городов. Любая весточка от близких по духу людей была для неё подтверждением того, что о ней помнят. «Пишите, не забывайте, я только вами и живу», — просила она в одном из писем 1999 года.

   Наибольший интерес для исследователей представляет информационная часть её писем. В них содержатся важные сведения:

1. о том, как складываются отношения между исполнителем и собирателем фольклора на протяжении многих лет;

2. о том, как сама певица понимает и оценивает свой дар;

3. о том, как к талантливому исполнителю относятся работники районной и областной культуры, местные власти и односельчане.

   За более чем двадцать лет переписки представления Трушиной о собственном таланте заметно изменились. Сначала в письмах звучали неуверенность и самокритика. После первого сольного выступления в зале ленинградской консерватории, получив восторженное послание от слушателей, она признавалась, что неделю «не находила себе места», переживала за тех, кто её пригласил, боялась, что «начальство» будет ими недовольно и скажет: «Привезли — а толку никакого». Так же откровенно она просила сообщить, как смотрится на экране фильм «День прощения»: если будет плохо — пусть напишут честно.

   Но уже в 1994 году она сообщала: «Я очень довольна, что меня считают за человека. Я их тоже всегда выручаю и всегда занимаю первое место». В 2002 году, вспоминая концерт в Москве, писала: «Выступала я правильно, весь зал был в восторге».

   С годами, обретая сценический опыт, наблюдая за другими певцами, общаясь с фольклористами и журналистами, перечитывая статьи о себе, Трушина всё чаще размышляла и о судьбе народного искусства. «Нового ничего нет: фольклор у нас в районе развалился, нет ничего!» — писала она в одном из писем. В другом констатировала: «Какие теперь новости? Живу только теми воспоминаниями, что были раньше. Теперь уже ни до чего: фольклор отошёл, теперь только реклама и больше ничего».

   При всей известности и почёте, которые к ней пришли, Ольга Владимировна до конца жизни оставалась той же внимательной, доброй и отзывчивой хозяйкой, к которой ехали учиться песням из разных городов. Не один день провела у неё в маленькой комнатке, к примеру, солистка ансамбля Дмитрия Покровского Тамара Смыслова. Долго жила у неё и Татьяна Калмыкова, руководитель группы «Живая земля», тоже бывшая участница ансамбля Покровского. О своём путешествии к Трушиной Калмыкова вспоминала, что ехала в Смоленск практически «на голос» — с пластинкой, где были записаны песни Смоленского края, и среди них Трушина, с необычно «широким, нечеловеческим» звуком. В Смоленске она садилась на автобусы, расспрашивала людей, где живёт певица: многие отвечали, что таких исполнительниц немного, а сама Ольга Владимировна известна далеко за пределами своей деревни.

   Калмыковой запомнилось, как ранним утром хозяйка будила её словами: «Таня, вставай! Поешь блинков, а то с голоду во сне умрёшь!» Они гуляли по окрестностям, и стоило выйти в поле или к лугу, как Ольга Владимировна начинала петь, и её широкий, полётный голос словно раскрывался над смоленскими просторами. А дома она пела как будто тише, «вполголоса».

   Помимо исполнительского дара, у Трушиной был и настоящий собирательский талант. Встречаясь на концертах с певцами из других мест, она быстро перенимала понравившиеся песни — память у неё была удивительная. За счёт этого её репертуар всё время пополнялся.

   Со временем, чем чаще она выходила на сцену, тем ярче проявлялся её артистизм: умение держаться, чувствовать зал, работать уже не только как носитель традиции, но и как зрелая профессиональная певица.

   Несмотря на всеобщее признание, последние годы её жизни были особенно тяжёлыми: возраст, болезни, смерть сына в 2002 году, переезд в Кардымовский дом престарелых. Возможно, одним из последних по-настоящему радостных дней для неё стало празднование там 80-летия в 1999 году.

   При этом до конца жизни она оставалась удивительно благодарным человеком. «Роднее вас, Саша и Серёжа, у меня никого нет. Вы меня прямо жить заставили. Я по-настоящему живу только после встречи с вами», — писала она в одном из писем своим давним собеседникам-фольклористам.

   Память об этой выдающейся певице и сегодня жива. При её жизни в Кардымовском краеведческом музее была открыта экспозиция, посвящённая Трушиной. О ней написаны научные статьи, материалы в Смоленской и Кардымовской энциклопедиях, заметки в областной и районной прессе, изданы брошюры и буклеты. В Кардымове ежегодно отмечают её день рождения, а многие песни из её репертуара теперь можно услышать в интернете.