Сказки брянского Подесенья
Сказка в брянском Подесенье — один из ключевых и самых любимых жанров устной традиционной культуры. Этномузыкологи Российской академии музыки имени Гнесиных записали их в Рогнединском, Клетнянском, Жирятинском и Почепском районах. Почти везде местные жители называют их «сказками», и лишь в некоторых деревнях Почепского района употребляют форму «казки». В этих местах удалось зафиксировать две основные ситуации, когда рассказывали сказки: пожилые женщины произносили их ночами у гроба во время похоронного бдения, а старики — на святочных (колядных) посиделках.
Обрядовая традиция рассказывать сказки на похоронах в ряде сел (в Жирятинском и Клетнянском районах) сохраняется до сих пор. Сказочное слово звучит в ночные часы, когда «сидят над покойником»: «Я эта рассказывала, як начивали у Сашки», «Ночью рассказывають, як сидять у пакойника». Репертуар таких похоронных сказок, по-видимому, подбирался не случайно. В некоторых текстах присутствуют мотивы хождения «на тот свет» (как в сказке «Про Ивана Бездольного»), вполне уместные в контексте прощания с умершим. В других заметна ярко выраженная эротическая линия, которая сближает эти сказки с обрядовыми действиями смехового характера: над покойником могли подшучивать, «чтобы не бояться», шевеля, поднимая ему руки и ноги.
Святочная традиция сказочного рассказывания в живой деревенской практике поддерживалась примерно до 1950-х годов XX века. Упоминания о сказках на вечерних колядных посиделках фиксировались исследователями во многих деревнях брянского Подесенья. Колядные сборища были строго организованы: определялся круг участников, набор привычных действий и соответствующий фольклорный репертуар. Молодёжь собиралась на игрищах: танцевала под гармонь, играла в игры, водила карагоды. В отдельных хатах праздновали женатые мужчины (деды): проводили вечера за азартными играми — «в карты гуляли, в домино гуляли» на деньги; был распространён и обычай спорить «на жён» («закладацца на баб»).
Сказки же звучали в других домах, куда сходились старики, девушки и замужние женщины с детьми. Главными рассказчиками выступали пожилые мужчины и женщины:
«На Святках ничаго же вечаром не делали, святой вечар. Тагда же сабиралися: девки сидять и бабьё, хата будить полная. А тады сказки, мушшина адин у нас рассказывал и женщина. Вот, бывало, сидим ночь, сказки слухаем. И страшные, и пра ведьм, и где ана толька и брала, усякия сказки рассказывала. Старухи сказки рассказывают нам, а мы сидим, развесивши грибы, слухаим, а старухи же рассказывали сказки. И старики, да. Вот, в аднэй хате у нас адин мушшина крепка рассказывал. Где он их брал?! Ну, тада вся маладёжь сабиралась: “Дядя Коль, расскажи нам сказки”. И сказки будить рассказывать нам и пра ведьм, и где он их брал. И слухаим, бывало, ночь, пока он сказки парасскажет. Петухи закричали, мы пайдём. А бабы же с детьми. И дети будуть игратца бегать, а какий на руках заснеть, если маленький. И всё равно будуть сидеть баланду травить» (Морачёво Жирятинского р-на).
Сказочные истории часто перемежались бытовыми рассказами и воспоминаниями о реальных событиях:
«У нас па целай хате было баб. Песни пели, гуляли, и с детьми гуляли. Як раньше вон жили, старыи бабки рассказывали… Я, например, ищё маладая была тады, а Дабрячиха, и Сухавьиха, и Ганька, вси папридуть. Им уже па шиисят гадов, а яны-ка мне ходють гулять. Сидять, пагуляють часы два, идуть тады дамой спать» (Дмитрово Почепского р-на).
В святочные вечера старики и старухи, собравшиеся «потолковать», нередко рассказывали сказки и для детворы. Дети забирались на полати или рассаживались вокруг печи:
«Мой батька рассказывал [сказки], я знаю, у Каляды, толька у Каляды. Детвара ета и старики. И яны детям етым казки мелють, а мы ужо слухаим. А што, пайдеть узрослая девка казки их слухать? На чорта им стрикам етымы! Ужо вот такия, як мы, пабягим. Мой, например дед там, ти батька, другога, сабяретца целая хата. Печка топитца. Кругом печки папасядим и слухаим» (Красная Слободка Почепского р-на);
«У Демьяновны пять было и нас пять. Сабярёмся. А полаг бальший был. Папасядим уси, а яна как рассказывала сказки! Щас таких сказак нима! На Каляды рассказывали» (Зелёная Роща Почепского р-на).
По воспоминаниям местных жителей, сказки, однажды услышанные от родителей или стариков, оставались в памяти на всю жизнь:
«Моя покойница мама… знала багато малитвов усяких, и сказку ету знала. Она як рассказала мне, я с детства яе всю знаю, и никада не забылась»;
«Люди рассказывали, а я запаминала. Старыя, давнишния люди, уже их нима никога, вси на том свете».
Практически все записанные в брянском Подесенье тексты представляют собой локальные варианты общеизвестных русских народных сказок из фундаментального собрания А. Н. Афанасьева. Среди них — «Про Ивана Бездольного», «Про Ивана и ведьму», «Про козу, бабу и деда», «Про семерых детей» (вариант сказки о Мальчике-с-пальчик), «Про Золнушку» (русская версия «Золушки»), «Про мужика» (из «заветных» сказок Афанасьева).
-
Сказка про Ивана Бяздольнага
Жила-была вдова с единственным сыном Иваном, которого люди прозвали Бяздольным. Жили они вдвоём впроголодь: ни поесть толком, ни попить. Всё их хозяйство — одна-единственная лысая кобыла.
Подумал раз Иван: «Так дальше нельзя. Ни куст, ни глыть. Паеду пахать». Запряг кобылу, вышел в поле, пашет. Попахал, устал, привёл кобылицу в лощину попастись, а сам присел у воды отдохнуть, напился. Ждёт мать: она должна принести ему завтрак. Есть хочется, а в торбе пусто.
Идут как-то по полю трое. Это были Пятро, Павел и сам Господь Бог. Сначала зашли они к богачу: работников у того полон двор. Просят: «Дайтя нам вадицы напитца». А богачьи работники отвечают: «Вот склади нам пять коп — тогда дадим вода». Постояли странники, отошли ни с чем.
Подходят к Ивану Бяздольному:
— Мужик, дай нам папить вадицы, пажалуста.
А он им:
— Сичас. Вон мать мая нясеть завтрыкать, дак я вам дам и вадицы напитца, и пазавтрыкать са мною.
Пришла мать, принесла в махотке жидкие грибочки — так раньше в горшочках и носили. Сели все вместе, едят. Сколько ни зачерпнут, а махотка всё полная. Поели и Пятро с Павлом, и сам Господь, и Иван с матерью. А грибов ещё осталось, и мать унесла назад полный горшочек. Поблагодарили странники хозяев и пошли дальше.
Идут, а навстречу им волк, воет: «У-у-у».
Спрашивает Господь:
— Што ты, волца, выишь?
— Госпади, я есть хочу.
— Иди в лощину, там кабылка ходить с лысинкою. Кабылу ету и зъешь.
Пятро с Павлом всполошились:
— Господи, да ведь он нам и паесть дал, и вады напитца. Как же Вы ему такое зло делаете?
А Господь отвечает:
— Так надо. Ён — Иван Бяздольный.
Когда странники отошли, Пятро с Павлом вернулись к Ивану и шёпотом предупредили:
— Замажь сваёй кабылке лысинку, а то волк и зъесть.
Иван намазал лысину дегтём, как колёса мажут, — стала кобыла чёрная, без проплешины. Волк ходил-ходил по лощине, кобылы с лысинкой не нашёл. Опять догнал Господа с апостолами, снова выет. Тогда Господь в третий раз отправил его к той самой кобыле, уже прямо сказав, что лысину замазали дёгтем. Волк допытался, нашёл и всё-таки съел бедную кобылу.
Просыпается Иван, смотрит — и работать не на чем, и продать нечего, и заработать негде. Хоть помирай.
— Мам, — говорит, — пойду я в белый свет. Может, найду правиант, тогда и тябе заберу.
Мать плачет, а что поделаешь. Пошёл Иван Бяздольный по дорогам.
Идёт он, идёт. Видит: у богача жнут жито. Просит:
— Дайтя мне вадицы папить.
А ему:
— Вон клади стольки-то коп, а там поглядим.
Назначили ему норму снопов. Клал-клал Иван до захода солнца, одну копу не доложил, и воды ему не дали. Заплакал, опустил руки и пошёл дальше.
Шёл-шёл — видит: мужик горох сеет, на коне пашет. За ним по полю крадётся бедняк и собирает горошины, что из мешка просыпались.
«Ну, — думает Иван, — мне-то и в воде отказали, а бедняк за ним ходить, горох подбираить».
А в это время за Иисусом Христом гонялись евреи, хотели его убить. Встретили Ивана, спрашивают:
— Ты не видел, не проходили ли трое?
— Видел, — отвечает, — ишли. Во дядька етый горох сеил.
Но пока они дошли до поля, горох уже взошёл и зацвёл.
— Што ты, балда, гаворишь? Это ж када ён сеил, ты бачыл. А он ужо горох цвитеть!
Не поняли они, что тут Господня воля.
Идёт Иван дальше, пока не вышел к озеру. В озере растёт явор (щавель):
— Ну, тяперь я хоть чуток атживусь, пайду дальше.
Напился воды, нарвал явору, перекусил. В полдень прилетели к озеру три уточки, опустились на берег, разделись, окунулись в воду — и превратились в девушек-красавиц. Иван подумал:
«Украду у одной плаття, продам — хоть паедаюсь немного».
Накупались девушки, вышли, две оделись, а третья стоит голая: одежды нет. Те две обернулись в уток и улетели, а эта, стоя на берегу, говорит:
— Хто маё адёжу взял: если старше мяне — будить брат, а если равесник и мне — мужем будить.
Иван посидел, подумал, совесть замучила:
— Не, атдам плаття ета.
Вернул ей наряд. Девица оделась, посмотрела на него:
— Ну, тяперь пайдём са мною. Ты мне равняк, будешь мужем маим.
Он и сам не понял, как это случилось, только очнулся уже «на небесах».
Привела она его в светёлку. Оказалось, что её мать — месичка (месяц), а отец — само солнце. Вышел хозяин, повёл носом:
— Фу, русь кость пахнить. Хто у вас тута?
Девки спрятали Ивана в железный сундук, потому что если бы солнце вошло прямо, жаром бы его зажарило. Сидит Иван, задыхается. Солнце почувствовало:
— Вымайтя, кто такий ёсть у вас тута, а то ён щас кончитца.
Вытащили Ивана — едва живой.
— Ладно, — говорит солнце, — раз уж так пылучилася, будишь мужик етай дачке.
Стали они его угощать. Прогостил он у них неделю. Ходит по небесным палатам, ничего толком не понимает. Отец-солнце говорит ему:
— Хади, гляди усюдах, тока у средняя вакно ни гляди. Ни Божа спаси!
Сначала Иван слушался, но любопытство взяло верх:
«Што ж это за вакно такое, што мне нельзя на яго посмотреть?»
Подошёл, глянул — а в отражении видит: на земле тот самый мужик пашет, горох сеет, а богач всё за ним собирает. Не выдержал Иван:
— Ах, я ж шёл, дак багач же сабирал. Так ён и сейчас бедных обираить!
Выдернул он кирпич из подоконника и метнул вниз, в богача. Солнце схватился за голову:
— Ой, што ж ты наделал! Ты ж не знаишь, иде ты! Ты ж на небесах! Ты ж палавину мира атбил градом!
Решили тогда отправить Ивана с женой обратно на землю. Прощаясь, отец сказал:
— Тяперь ужо вы прийдитя к сваей матке за дубовый стол.
Спустились они, пришли в родную избу. Мать сидит за столом, а на столе — и питьё, и еда, всего вдоволь.
— Мам, — говорит Иван, — во я привёл сабе нявесту.
Мать помолилась, приняла невестку. Девка красивая, ладная. Был у Ивана и дядька-богач, живший по-соседству. Пожили молодые неделю, другую, и стали они жить лучше дядьки. Откуда у них добро бралось, и сами толком не знали. Дядьку злоба заела:
«Пляменник мой нищастный, Бяздольный, а живёт богаче меня».
Позвал он слугу и придумал хитрость:
— Пошлём его на небо: пусть принесёт ат Бога письмо с залатыми буквамы. Как принесёт, так и признаю его право жить с жёнкай.
Приходит Иван домой понурый.
— Што ты, Ванюшка, журься? — спрашивает жена.
— Да вот, — отвечает, — дядька посылають на неба, штоб я ат Бога письмо принёс, залатыми буквамы написано.
— Ня бойсь, — говорит жена. — На, возьми клубочек.
Взял Иван клубок, и не успел понять, идёт он, летит или едет, как уже оказался на небе у тестя.
— Ну што ты, Ванюшка, пришёл? — спрашивает тот.
Иван рассказал, как дядька хочет его изжить и жёнку отобрать. Солнце-отец сел, написал письмо золотыми буквами и отпустил зятя. Принёс Иван письмо дядьке — тот, хочешь не хочешь, вынужден был признать, что племянник всё честно выполнил.
Но зависть его не отпустила.
— Надо бы его окончательно сбыть, — решил он.
Посылает Ивана в лес:
— Там, пад калодаю, ляжить вядьмедь сивый-пресивый. Привядёшь яго сюда.
Иван вернулся домой, опять невесёлый. Жена:
— Ня бойсь. На, опять клубочек. Это мой дедушка-вядьмедь. Как придёшь, сразу скажи: «здравствуй, дедушка».
Иван дошёл до поваленного бревна, видит — под ним лежит огромный седой медведь.
— Здрастуй, дедушка, — говорит.
— А-а-а, здаров, унучик, я тябе ждал, паглядывал, што ты скора прийдешь. Што ж такое?
Иван рассказал про дядьку.
— А-а-а, — сказал медведь, — пайдём. Павядёшь меня туды, куды ён приказал.
Не дошли они до двора дядьки, как медведь рявкнул так, что у дома первый этаж обвалился. Дядька в ужасе:
— Ой, ни нада, ни надо, ни вяди яго сюды!
— Ладно, — говорит медведь, — я у тябе, Ванюша, пагастю да пойду. А ты мяне ни праваджай.
Погостил медведь у молодожёнов и ушёл. Дядька же сделался ещё злее. В третий раз затеял он хитрость:
— Пойди-ка ты, племянничек, на той свет, принеси письмо от моего батюшки: пусть напишет, как ему там живётся.
Иван опять к жене с бедой.
— Иди, — говорит она, — вот тебе клубочек. Только, как прийдёшь, увидишь, што на твоем батьки (то есть на дядькином отце) черти смалу в бочках везуть и батажом яго пыряють. Ты скажи: «тпру, стой!» — и яны станут.
Пришёл Иван на тот свет, видит: черти тащат бочку смолы, впрягли в неё старика, кожу с него огнём обдирают.
— Тпру, стой! — крикнул Иван.
Черти остановились:
— Ну, што надо?
— Надо, — говорит, — штоб батька написал письмо сыну: как ему тут, ти харашо, ти плохо.
Старик записку написал. Тут Иван и вспомнил ещё один женин наказ:
— Я сам на тот свет ни пойду, тока з дядькаю.
Вернувшись, он сказал чертям:
— Тпру, стой. Натя майго, дайтя свайго.
И черти запрягли вместо старика живого дядьку в бочку со смолой и погнали по кругам ада. Тот завопил:
— Вазьми ты мене, пажалуста, пляменничак!
Но было поздно.
С отцом-покойником Иван поговорил, тот велел:
— Скажи, што у варотах закопана бочка золата. Пусть выкопают, золата ета выберут и раздадут бедним.
Так и сделал Иван: вернулся домой, дядька остался на том свете, а бочку золота выкопали, богатство раздали нищим. Сам Иван Бяздольный обрёл долю и стал жить-поживать да добра наживать.
-
Казка пра Золнушку
Жил да был купец с купчихой, детей у них долго не было. Рядом с домом, прямо под окном, росла кудрявая, ветвистая сосна. Осенью купчиха резала капусту, тонко шинковала, да так усердно, что порезала палец. Кровь потекла, вышла она к той сосне и говорит:
«Ох, як бы я вайшла в хату да родилась бы у мяне такая дочка кудрявая, як эта сасна, и красненькая, як эта кровь».
Только она вернулась в дом — родилась у неё девочка, красивая, кудрявая, как и просила. Настоящая раскрасавица. Но счастье было недолгим: вскоре купчиха умерла, потом и купец. Девочка осталась сиротой. Нет, сначала умерла купчиха, купец ещё жил и, как водится, взял себе другую жену. Та и стала девочке мачехой.
Новая купчиха привела с собой в дом трёх своих дочерей и сразу невзлюбила падчерицу. За то, что та была красива, мачеха только сильнее на неё злилась. Стоит только купцам собраться где-нибудь на свадьбу — а у купцов частые балы, пиры, — как мачеха наряжает своих дочерей и велит им ехать на бал. Падчерицу же, которую звали Золнушкой, в домовой золе копаться заставляет:
«Насыплют у золу пшена и гаворять: “И пака мы с свадьбы, если ты ня выбяришь ета пшено, табе ня жить!”»
Но Господь помогал Золнушке. Как только мачеха с дочерьми уедут, девочка открывает дверцу и зовёт:
«Птушечки-вирябьюшечки, налятитя-ка мне, памагитя мне!»
Слетаются птицы, выскабливают пшено из золы, всё до зерна выбирают. Возвращаются хозяйки — а работа сделана.
Однажды снова собрали купцов на большой бал. Своих дочерей мачеха нарядила в самые лучшие платья и украшения, а Золнушку облачила в самое грязное, зольное, чтобы та никому не приглянулась: «Ты у нас дура грязная, куды тебе туда?» Золнушка только вздыхает:
«Ох, харашо, што вы пасматрели. Як бы и я… А я ж во ни видела».
Купчиха и слышать не хочет о том, чтобы взять её с собой.
Когда все уехали, Золнушка не выдержала, выбежала к могилке своей родной матери. У надгробья росли две вербочки: когда-то их посадили при похоронах. Девочка подошла к одной и прошептала:
«Вербачка, стряхнись, скалыхнись, апсыпь меня золатым и сирябром».
Вербочка встрепенулась, зашелестела веточками — и Золнушка в одно мгновение оказалась вся в золоте и серебре, в дивном наряде. Явился и заяц-конёк сиряпристый, усадила она его под себя и поехала на бал.
Только Золнушка появилась на пиршестве — все купеческие сыновья, молодцы удалые, как увидели её, так и забыли про других девиц. «Прынцеса приехала!» — шепчут. Все хотят с ней танцевать, возле неё кружатся, за ней бегают. Золнушка же не забывает поглядывать на время: надо успеть вернуться раньше мачехи и сестёр, чтобы никто не узнал, где она была.
Когда бал подходил к концу, она выскользнула из залы, вскочила на своего сиряпристого зайчика и помчалась к дому. Те купцы-ухажёры побежали за ней, но отстали. Девочка домчалась до кладбища, снова обратилась к вербочке:
«Вербачка, стряхнись, скалыхнись, вазьми сваё золата и сирябро тож».
Верба встряхнулась, наряд исчез, а Золнушка стала опять такой же грязной, как и прежде. Вернулась домой, как будто никуда и не отлучалась. Скоро приехали с бала мачеха с дочерями, взахлёб рассказывают:
«Ой, Золнушка, если б ты пасматрела, какая сягодня у нас была прынцеса! Сияла вся! Весь народ за ей бегал!»
А Золнушка:
«Ох, харашо, што вы пасматрели…»
Через время снова назначили бал. На этот раз мачеха, уезжая, нагрузила Золнушку другой работой: велела столько-то картошки намыть, прибрать всё в избе и снова пригрозила:
«Ни намыишь эту картошку, ни убярешь — табе ня жить!»
Как только уехали, Золнушка всё живо управила, отработала, а сама бегом к материнской могилке. Вербачка вновь украсила её в золото и серебро, зайчик вынес к воротам. Девочка поехала на бал второй раз. И снова все взгляды были прикованы к ней.
Теперь купцы решили хитростью узнать, куда же исчезает таинственная красавица. Они выследили дорожку, по которой она уезжает, и на тропку, где ей проходить, на ночь налили смолы. Когда праздник подходил к концу, Золнушка снова вскочила на зайчика и помчалась домой. Но не заметила смолёного пятна, наступила — и один туфель прочно прилип к земле. Тянет она, рвёт, а отодрать не может. Тогда, не мешкая, бросила тот туфель, осталась в одном, вскочила на зайца и помчалась дальше.
Добежала до кладбища, к вербочке:
«Вербачка, стряхнись, скалахнись, вазьми сваё золата и сирябро».
Верба забрала наряд, Золнушка спрятала оставшийся туфель в свою грязную постель и села наверху, как будто ни при чём.
Тем временем купеческие люди решили обойти все деревни, все дома, чтобы найти ту девицу, чей туфель остался в смоле. С туфельком, прилипшим на тропинке, они ходили по дворам. Наконец пришли к дому, где жила Золнушка. Мачехины дочери тут же выскочили навстречу, наперебой кричат:
«А мы во! Мы!»
Посмотрели гости — девицы расфуфыренные, да не та красота. Спросили:
— А иде ж у вас тый туфель?
— А вот он! — отвечают, показывая тот самый, смолой перепачканный.
Тут с полка подала голос Золнушка:
— У мяне и другий такий ёсть.
Гости глянули — и правда: у неё в руках второй точно такой же туфель. Тогда они поняли, что перед ними и есть та самая красавица-прынцеса. Сняли с неё грязные тряпки, нарядили, узнали в ней её прежний блеск и красоту. Взяли Золнушку с собой, и стала она жить-поживать с молодым купцом да добра наживать.