Останется ли сестра Мэри Кей погасить свет?
Влиятельный монашеский орден решил завершить свою миссию после смерти последней сестры. Остается только вопрос о том, как достойно закончить.
Шторы были наполовину опущены, смягчая июльский свет до серой дымки. В воздухе витал аромат лавандового лосьона и дезинфицирующего средства. Вокруг кровати собрался небольшой круг монахинь — женщин из Конгрегации сестер милосердия Нью-Йорка (Sisters of Charity of New York), ордена, который помогал формировать город на протяжении двух столетий и теперь приближался к своему концу.
Сестра Анна свернулась калачиком, защищаясь от боли, которую морфий не мог достичь. Когда помощница шагнула вперед, чтобы выпрямить ей ноги, сестра Мэри Кей Финнеран заговорила с авторитетом человека, который наблюдал, как слишком много тел отказывали.
«Оставьте ее, — сказала она. — Это нужно было сделать два месяца назад. Теперь просто оставьте ее в покое».
Мэри Кей провела дни, молясь одной единственной фразой: «Пожалуйста, Боже, забери ее домой, забери ее домой».
Они находились на девятом этаже Kittay Senior Apartments, башни субсидируемого жилья в Бронксе. В то время как остальная часть здания была суетой светской городской жизни, девятый этаж казался отдельным миром, маленьким сообществом самых немощных сестер ордена — женщин, которые нуждались в заботе, заботясь друг о друге.
Дружба и преданность
У Анны было немного имущества — одно распятие, одни четки — но ее преданность была полной. Годы назад, когда Мэри Кей была слишком больна, чтобы выходить из комнаты, на кислороде и не могла попасть на мессу, Анна каждое утро без напоминаний приносила ей причастие.
Они с Мэри Кей жили друг напротив друга, обмениваясь шутками о еде и, если того требовали часы молитв, сидели вместе в тишине. Каждое воскресенье в три часа Анна звонила своей сестре домой. Когда ее руки слишком сильно дрожали, чтобы набирать номер, а слух ослабевал, Мэри Кей подносила телефон к уху Анны и наблюдала, как узнавание пробегает по ее лицу.
Скоро не будет больше воскресений.
Дыхание Анны растянулось на неровные интервалы.
Пять секунд между вдохами.
Затем восемь.
Затем двенадцать.
Мэри Кей отсчитывала каждый, ее ладонь поднималась и опускалась вместе с тем, что осталось от жизни ее подруги.
Анна все еще не отпускала.
«Когда нужно, старайся быть там»
На протяжении 209 лет сестры милосердия заботились о Нью-Йорке — ухаживали за ранеными в Гражданскую войну в больнице, где сейчас находится Центральный парк, принимали выживших с «Титаника», заботились о геях во время кризиса СПИДа, когда большая часть города отворачивалась, укомплектовывали приходские школы для поколений рабочих семей. The Foundling, который они открыли в 1869 году, стал одним из крупнейших в Нью-Йорке агентств по защите детей и сегодня существует под руководством мирян.
Теперь во всем ордене оставалось 124 сестры, средний возраст — 87 лет. Почти 30 лет никто не вступал и не оставался. Конгрегация завершала свою историю по собственному выбору — «завершая миссию», как они это называли — и перестанет существовать, когда умрет последняя сестра. Оставался только вопрос о том, как достойно закончить.
Сестре Мэри Кей было 87. «Никому не говорите», — сухо сказала она. Ее легкие отказывали. Ее зрение сузилось до теней. Она не доживет до последних дней ордена. Но у нее был свой собственный вопрос, тот же самый, только в меньшем масштабе: как закончить жизнь, посвященную заботе о других — а затем, наконец, как отпустить.
Утро Мэри Кей
Она просыпалась до рассвета большую часть дней на молитву по телефону, час, разделенный с подругой в Атланте. Они сидели в 20 минутах тишины — практика, которую Мэри Кей называла своим «слуховым постом» для Бога. Затем псалом или Писание, и слово, вытянутое из маленькой колоды ангельских карт: доверие, мужество, широта.
Только тогда она начинала свой обход.
Хрупкая и сгорбленная, она легко двигалась по коридору со своей ходунками. Ее разум оставался острым, и ее тело все еще могло быть призвано к служению. В ее тускнеющих глазах была искра, и когда она смеялась, вы могли услышать молодую женщину, которой она когда-то была.
Когда она была недовольна, ее голос разносился по коридору — огонь, который нарастал десятилетиями и никогда не гас.
Она была неофициальным мэром этажа — бывшая медсестра, которая знала большинство этих женщин еще с тех пор, когда сама была подростком в ордене. Среди них она оставалась самой здоровой, самой ясной мыслью, той, кто замечала, кто не появлялся за едой или у кого был тремор в голосе.
«Когда нужно, старайся быть там — это так просто, — сказала она. — Так мы все вели себя в молодости. Так я стараюсь быть сейчас».
Женщины, среди которых она находилась, были дочерьми другого Нью-Йорка — в основном ирландками, другие итальянками, рожденными в католических приходах города середины века.
Мэри Кей остановилась, чтобы помочь сестре, которая сидела в кресле и изо всех сил пыталась поднять голову. Когда в глазах женщины поднялся страх, она сидела с ней, пока он не прошел. Некоторые ночи звонок оставался без ответа в темноте; Мэри Кей слышала его, вставала, держала руку, пока плач не прекращался. Она двигалась по дню таким образом: завязать нагрудник здесь, поправить одеяло там, просто потому, что видела, что это нужно сделать.
Сестра Глория
Однажды днем до нее дошли новости, что сестра Глория Дегнан, 97 лет, слепая, звонила в свой звонок о помощи без ответа. Мэри Кей оставила ходунки в коридоре, вошла, взяла Глорию за руки, медленно повернула ее и поставила в цветное кресло-качалку у окна.
«У тебя холодные руки, — сказала Глория. — Почему никто не пришел?»
«С днем рождения, — сказала Мэри Кей. — Тебе теперь 27?»
«Двадцать семь? — сказала Глория. — Хотела бы я. Ну, вообще-то, этого я не желаю».
«Ну, тебе 97, — сказала Мэри Кей. — Неплохо».
Мелисса Перес, менеджер этажа, знала Мэри Кей с тех пор, как они работали вместе в ныне закрытом доме престарелых для сестер. «Здесь много бывших начальников, — сказала она с любящим взглядом. — Но Мэри Кей в своей лиге».
Мэри Кей не притворялась, что противоречия нет. «О да, микроменеджмент, контроль, делай по-моему», — сказала она, прежде чем рассмеяться. Она проследила это назад: отец, который слишком много пил, хаотичный дом, ребенок, который стал тем, кто все исправлял.
Два мира
Из оставшихся сестер — включая 66, которые еще не нуждались в круглосуточном уходе — большинство жили в монастыре в Университете Маунт Сент-Винсент, величественном кампусе над рекой Гудзон, куда орден переехал в 1850-х годах. Некоторые все еще работали. У немногих были машины. У них было свое собственное сообщество там. Когда они больше не могли справляться, их часто переводили в Kittay, где помощницы заботились о них как могли.
Когда кто-то предположил, что Мэри Кей, возможно, была бы счастливее в монастыре, она не была дипломатична. «Боже, нет, — сказала она. — Слишком роскошно. Это место находится в рамках миссии. Это то, как жил бы кто-то в Бронксе. Никаких излишеств».
В Kittay лифты, казалось, постоянно ломались. Столовая была безликой. Мэри Кей держала банку арахисового масла в своей комнате и ела его, когда еды было недостаточно. Необходимость и общая хрупкость сковали близость девятого этажа.
Ее угловая комната выходила на район, где она выросла. Макулярная дегенерация свела вид к теням: парк, в котором она играла девочкой; церковь Святого Николая Толентинского, где она учила Балтиморский катехизис; темная масса ее детского квартала из многоквартирных домов, все еще стоящая.
Окно было подарком, которого она не искала.
Голосование о миссии
В апреле 2023 года Мэри Кей наблюдала за будущим своего ордена из своей маленькой комнаты. Ноутбук стоял на выкатном столике; помощница наклонила экран так, чтобы она могла видеть банкетный зал в Нью-Джерси, где монахини собрались, чтобы проголосовать за свой роспуск.
Они были не одиноки в этом. Шестьдесят лет назад в Соединенных Штатах было 180 000 католических монахинь. Их число сократилось почти на 80 процентов. Когда Мэри Кей вступила в орден в 1956 году, он насчитывал 1400 человек. Теперь осталась лишь малая часть.
В банкетном зале президент конгрегации подошла к микрофону. У нее текло из носа. Ее колени дрожали. Она зачитала предложение: «Сестры милосердия Нью-Йорка больше не будут принимать новых членов и завершат свою миссию, когда умрет последняя сестра».
Мэри Кей разозлилась, когда предложение впервые появилось. «Я не была на 100 процентов согласна, — сказала она. — Я не хотела говорить о том, как мы закрываемся. Я хотела слышать о том, как мы идем вперед».
Но по мере приближения голосования привычки всей жизни давили на гнев. «Доверие», — сказала она себе, — было единственным вариантом.
У монахинь были карточки для голосования — зеленые за, красные против. Некоторые сидели в инвалидных колясках. Некоторые сжимали ходунки. Сначала поднялось несколько зеленых карточек. Другие увидели их. Поднялось больше зеленых карточек. Затем еще больше.
Когда назвали ее имя, помощница поднесла телефон.
«Да», — сказала Мэри Кей.
Голосование было единогласным. Почти минуту никто не говорил. Затем президент конгрегации склонила голову, и тонкие голоса поднялись в повторяющейся песнопении: «Ubi caritas et amor, Deus ibi est» — «Где милосердие и любовь, там и Бог». Монахини шумно попросили принести Slate — папку с выгравированной надписью «Re-membering» («Воспоминание»). Одна отнесла его на сцену.
С самого начала в Slate записывали каждую умершую сестру ордена. Каждое имя зачитывалось вслух в годовщину ее смерти — ритуал, повторенный в этот торжественный, уникальный день. Сестра Мэри Камилла Лохлин в 1887 году; сестра Мэри Констанс Мейер в 1967 году; сестра Мэри Джон Каллан в 1992 году.
«Когда-нибудь мое имя будет в этой папке», — сказала она, просто констатируя неизбежное. Еще одна запись в двухвековой генеалогии.
Путь в орден
Ей было 14, когда ее брат Майкл обжегся спичками. Он родился глухим. В больнице Святого Винсента сестры милосердия заботились о нем с нежностью, которая осталась ее путеводной звездой.
Орден, который Елизавета Энн Сетон, первая американская святая, отправила в Нью-Йорк в 1817 году, укомплектовывал и в некоторых случаях основал 188 школ и колледжей, а также миссии, охватывающие два континента. Они, безотказно, были теми, кто появлялся.
Когда Мэри Кей вступила в орден в 1956 году, она была еще девочкой с парнем, в котором не была уверена, что сможет оставить. В свой первый день в монастыре одна из ее родных сестер помогала ей распаковываться. Мэри Кей потянулась за парой перчаток для одежды, но сестра мягко взяла их и отложила в сторону.
«Они тебе больше не понадобятся», — сказала сестра.
По словам Мэри Кей, она стала монахиней «святой картинки» — тихой, послушной, боязливой. Когда ее отец внезапно умер, орден разрешил ей один час на поминках и запретил ей посещать кладбище.
«Я должна была бушевать и кричать, — сказала она, оглядываясь назад, огонь возвращаясь в ее голос. — Что значит час? Моя мать только что потеряла мужа. Мы все потеряли нашего отца».
Перемены
10 марта 1957 года она прошла к алтарю, чтобы получить черную рясу ордена и новое имя: сестра Майкл Морин. Церковь требовала, чтобы она оставила свое данное имя. Тогда она ни в чем не сомневалась.
Затем мир раскололся. Второй Ватиканский собор ниспроверг старые жесткости. Она обменяла рясу на светскую одежду — призыв ордена был быть среди людей, а не над ними — вернула свое собственное имя, переехала в многоквартирный дом в Ист-Виллидж, окруженный контркультурой.
Все это привело ее в Собор Святого Патрика 30 апреля 1972 года. Война во Вьетнаме бушевала, и сестры решили сделать безмолвный упрек. Они легли лицом вниз в центральном проходе во время Причастия. Прихожанам приходилось переступать через Мэри Кей, чтобы получить Евхаристию.
«Я помню, как дрожала, — сказала она. — Я так нервничала».
«Это был не очень хороший поступок», — продолжила она. Робкая Мэри Кей, которая вступила в орден, побледнела бы.
Полицейские подняли их; семерых арестовали. Мэри Кей выскользнула через боковую дверь, но трансформация была завершена. Она узнала, что церковь, которую она любила, могла ошибаться, и что молчание не равно верности.
Этот огонь никогда не гас. Десятилетия спустя, когда она больше не могла маршировать, она присоединялась к протестам по Zoom и хлопала от радости, когда ее орден публично упрекал кардинала Тимоти Долана за похвалу Чарли Кирку.
Перу и Атланта
Самыми яркими записями в книге ее жизни были высокие горы Перу, где она работала с коренными жителями деревень, принимая роды и вправляя кости в середине 1970-х.
Но эта жизнь была прервана звонком из Атланты, где одна из ее родных сестер боролась, а три маленьких племянника были потеряны.
Мэри Кей поехала, несмотря на неодобрение ее настоятельницы. Она работала ночами в больнице, а дни проводила, пытаясь удержать мальчиков на плаву. На своем столе в Kittay она хранила письмо, которое один из них, Пол, написал, когда ему было 13: «Ты была для меня как мать. Я просто надеюсь, что ты останешься».
Пол был самым устойчивым из мальчиков. Он был убит в 19 лет в аварии на мотоцикле.
«Я была так зла на Бога, — сказала она. — У меня действительно были сильные разговоры с Богом о том, почему Пола забрали».
«Ты забрал мальчика, который мог бы найти свой путь, — сказала она Богу. — Самого лучшего мальчика».
Она остановилась.
«Я слышу, как люди говорят об этих красивых отношениях с Иисусом, — сказала она. Она подбирала слова. — Мои не такие. В них немного больше вопросов и тайны. Именно поэтому это называется верой».
Последняя молитва
Тем июльским днем, когда сестра Анна наконец отпустила, свет померк до сумерек. Интервалы ее дыхания стали длиннее. Другие монахини пошли ужинать. Мэри Кей осталась.
Она наклонилась поближе, говоря достаточно громко, чтобы ее почти глухая подруга могла услышать. Она сказала Анне, что любит ее. Она поблагодарила ее за то, кем она была. Она сказала, как рада, что они встретились. Затем: «Ты можешь отпустить. Все улажено».
Грудь Анны перестала подниматься. Мэри Кей ждала, считая про себя.
Пятнадцать секунд.
Двадцать.
Мэри Кей закрыла глаза. Все было кончено.
Монахини вскоре снова столпились в комнате, инвалидные коляски сталкивались с ходунками, прижимаясь к кровати. Они прочитали псалом: «Из глубины взываю к Тебе, Господи». Они проследовали за каталкой к лифту, все еще молясь. Мэри Кей держала руку на груди Анны, пока последнее тепло не ускользнуло.
Настоящее и будущее
Семнадцать сестер собрались однажды днем в комнате отдыха, чтобы наполнить сумки безделушками и сладостями для детей мигрантов. Они работали методично. Сестра с ухудшающимся зрением ощупывала каждую конфету на предмет повреждений, передавая хорошие напарнице, которая, несмотря на угасающую память, никогда не сбивалась со счета. Один, два, три.
Барбара Берк, юрист, которая работала волонтером на девятом этаже, работала вместе с ними — появляясь так, как когда-то сестры появлялись для города. Когда сумки были наполнены, сестры написали записки детям. На одной открытке своим шатким почерком Мэри Кей написала: «Мы молимся за вас».
«Я делаю здесь то, что вы делали всю свою жизнь», — сказала им госпожа Берк.
«Это то, что должно будет произойти, — сказала Мэри Кей. — Мирянам придется заполнять пробелы, когда нас не станет».
Прошлый год был тяжелым для ее легких, мочевого пузыря, кишечника. Она молилась о смерти.
«Я действительно приветствую смерть, — сказала Мэри Кей. — Я не жду ее. Я готова. Я знаю, что она идет. Но я не боюсь».
Ужин и рутина
Ужин на девятом этаже подавали рано. Однажды вечером Мэри Кей, как обычно, сделала обновки: счет в бейсболе, напоминание о том, что коронавирус снова циркулирует. Когда она отодвинула стул, она сделала паузу. «Могу я попросить разрешения уйти?» — спросила она с улыбкой. — «Мы все еще вежливы здесь, не так ли?»
Мэри Кей направила ходунки к своей комнате. Над ее кроватью, написанное зеленым фломастером на белой бумаге: «НЕТ 911. НЕТ РЕАНИМАЦИИ. ДА ХОСПИСУ».
Среди того, что она носила дольше всего, было маленькое серебряное кольцо-печатка со словом «милосердие», написанным в крутую дугу вокруг его лицевой стороны: C-H-R-I-T-Y. Несколько недель назад она отдала кольцо своей племяннице, которая колебалась, чувствуя себя недостойной, потому что она не живет так, как сестры. Ее племянница теперь носит его.
Принятие и рост
Мэри Кей долгое время настаивала на частном конце: она хотела только двух или трех близких друзей у своей постели. Но она передумала. «Я больше не могу этого говорить, — сказала она. — У меня нет права говорить кому-то, что они не могут прийти и молиться».
«Я расту, — сказала она. — Учусь отпускать контроль».
Она знала, чего хотела: чтобы ей держали руку, а не гладили. Она спланировала свои похороны. Она выбрала Михей 6:8: творить суд, любить милость и смиренно ходить пред Богом твоим. Для выхода она хотела что-то радостное. «Определенно не „Ding Dong the Witch Is Dead“», — сказала она, с хитринкой в голосе. Она остановилась на «Оде к радости». Она договорилась, чтобы ее тело было передано науке.
На ее столе лежал предполагаемый график из материнского дома. Сторожка в Маунт Сент-Винсент опустеет к 2029 году. К 2035 году, возможно, останется 30 сестер.
Возможно.
«Иногда, — сказала она, говоря о девятом этаже, — я ловлю себя на мысли, что буду той, кто погасит свет».
За ее окном мерцал силуэт Манхэттена. Она знала, где стояли здания: церковь, больница.
Перед сном она молилась. Не о большем времени.
Не сейчас.
«Просто о благодати, — сказала Мэри Кей. — О благодати в конце».